tedronai | IN Tha Dark... (Reply)

"Не существует непримиримых противоречий,
кроме как в верованиях людей."
(Пол-Муад'диб Атрейдис, перевод "Фея")

Добрый день, Лола Эстебан снова с вами и продолжает предаваться воспоминаниям.
Наверно, я старею. Или - умираю (Мануэлла, это правда?), или становлюсь бессмертной, как Эвелина Макрополус - но ярче оргазма, острее восторга от хорошей книги предстают пред моим мысленным взором события тех давних лет. Я помню, что они были весьма далеки от "рая для таких, как я". Я в курсе, что мне немыслимо повезло - не в пример многим. Я знаю - так не могло продолжаться вечно. Но я люблю тот мир и тот народ больше всего, что видела среди человеков! И, буде хоть малейшая возможность, я, не раздумывая, устремилась бы туда - в место, где я была полезна и незаменима, в мир, где меня любили или хотя бы - считались, к земле, где мы делали дело - а не поддерживали тусклый огонёк выживания. Ради возможности вновь оказаться там не страшны любые испытания, любые бури. ...Тускло отблескивает в вихрях магнитных полей аспидно-чёрный диск: 3 километра толщиной, 30 - в диаметре, почти три солнечных массы - астрофизическоё чудовище - "Машина Торна". Нужно лишь множество раз обернуться вкруг неё, пройдя сквозь смертную хватку приливных сил - и окажешься в позавчера, там, где осталось сердце моё - ВРЕМЯ-НАЗАД!

   ...Для решающей сатисфакции я выбрала поздний вечер - такие разговоры просто немыслимо вести при свете дня. Амстердамские шкеты доложили, что крокодилица застряла в Питере на чьём-то дне рождения, вернётся скоро, но не очень (ибо не пьёт и не застрянет), и я поспешила в Амстердам, с собой прихватив лишь Малюту да Лаврентия - остальные слишком "светились" и остались на том самом обрыве, с коего я однажды слазила на каблуках. Малюта, на всякий случай, схоронился в теплице, Лаврентий с "магом" залёг за окном, мы вынули стекло и я оказалась прямо в её кабинете. Села в кресло, достала папку с эреными листами ("1984", чтиво показалось уместным), и принялась читать в тусклом свете карманного фонаря. Большой свет я, в ожидании Томкиной матери, разумеется, не включала.
   Вдали скрипнула калитка. По дорожке раздались шаги. Я закрыла папку, погасила фонарь, сняла с шеи шарф, завязала на конце узел да ну раскручивать его туда-сюда. Напряжение было запредельным и игра с шарфом успокаивала.
   Она открыла дверь, зажгла свет, сразу узрила меня и тихо вскрикнула. Чего-чего, а Чуму, прошедшую сквозь закрытые двери, она не ждала...
   - Добрый вечер! - поприветствовала её я9 - Извините, что без звонка, обстоятельства чрезвычайной важности, сами должны понимать.
   - Что ты здесь делаешь? - выдохнула она.
   - Вас жду. А как зашёл? Через окно, разумеется, мой излюбленный способ.
   - Убирайся прочь, я вызову милицию!
   - Перестанте блефовать, никого ты не вызовешь. Да и вообще: чайку бы... И прошу меня любить, жаловать, ласкать и лелеять. Я - ваша последняя надежда, и вы это знаете.
   Я встала, едва не задев головой люстру (каблуков в Амстердаме не носят, что ли? Как только здесь Тома жила?). Шарф продолжал вращаться в моей руке. Она ошалело созерцала его багряные кольца.
   - Не бойтесь, это не гаротта. Я не увлекаюсь таким - яд надёжней. И он, смею заверить, станет вашим быстрее, чем вы успеете сказать "ах", если вы немедленно, подчёркиваю - немедленно не сложите оружие - отныне и навсегда! Но сперва - чай. И - без художеств, иначе вам не выйти отсюда.
   Она пошла на кухню, я слышала, как гремит посуда. Я вновь села в кресло. Шарф переселился на шею.
   Чай был зелёный и ароматный, с жасмином и драконами на коробке.
   - Ванькин подарок? - поинтересовалась я.
   Она промолчала.
   - Неблагодарность - тяжкий грех - усмехнулась я. А предательство ближних, если верить Данте Алигери, приводит в Коцит. Мне бы не хотелось ходить по вашему лицу, вмороженному в лёд. Извольте послушать, мадам!
   Я подошла к магнитофону (Томкин подарок, сама выбирала), вставила кассету, нажала "плей", и кабинет заполнили голоса маман и Петровича. Потом - перевернула: голос того же Петровича, сломленный, умоляющий, на фоне рыка Малюты.
   - Вы уличены и повержены, мадам. Ваш подельщик струсил и предал вас, да и чего удивлятся: все "номики" подлы, а "бывшие" - подлее других. Далее: ваша дочь знает, что вы отреклись от неё - спокойно и без сожалений. А вы знаете - из-за вас она кончала с собой. Всерьёз! И умерла бы, если б не мы! Вам хоть немного её жаль? Нет? Так как я могу жалеть вас?
   Я вскочил, нависнув над нею, как туча.
   - Как на мой взгляд, после содеянного вы перестали быть человеком. И я вправе учинить над вами всё, что угодно: заставить признать, что люди ходят на руках и боках или что число пальцев на руке - четыре с половиной. Не верите? Травки многое могут...
   Даже в полутьме я видел, как побледнело её лицо. Это было большее, нежели простой испуг. Она читала папку с романом. У Томы. Я знал это и раньше (любопытство - великая сила), но теперь развеялись последние сомнения.
   - Да, именно так, и, после виденного, рука моя не дрогнет. Вы плохой метафизик, мадам. До сих пор вы ни разу не задумывались, что значит "существовать". А меж тем это - всего лишь - мыслить и помнить, - я поправил невидимые очки. - Лиши вас того и другого и вас нет, хотя тело продолжит ходить по земле. А можно лишить и частично...
   Она задрожала.
   - Но я пишёл не для того, что бы провозвестить вашу судьбу. Напротив - я хочу спасти вас от неё.
   - При условии, что я полюблю вас Большого Брата?
   - Именно так! Поймите, мы более не можем мириться с вашими взглядами - и я требую их изменения. Немедленого! Иначе я обязан сделать то, что должен. И ничего личного - таков порядок вещей.
   Она молчала.
   - Что ж, для разминки я желаю знать - за что вы нас ненавидите? Правду, мадам! Время лжи завершилось.
   Она стояла, безмолвная и неподвижная, как статуя.
   - Быть может, вы сядете? Кофе, ром, гаванские сигары - ведь вы курите?
   - Кофе для Внутренней Партии, - усмехнулась она.
   - Ваш чай оттуда же. Итак, присядем рядком, поговорим ладком. Честнее, донна, честнее!
   После второй рюмки рома она разговорилась. Ах, боже мой, что она несла! О том,что все мы поголовно - воры и разбойники, советский суд плачет по нас крупными слезами и место нам - на Соловках.
   - Ладно, это - неинтересно! - оборвал её я. - Мне скучна риторика. Причины, пожалуйста! Почему, по вашему мнению, мы не имеем права жить.
   Она вновь замолчала, устремив на меня остекленелые глаза. Именно этого я и ждал. Вторая рюмка содержала в себе капельку настоя, данного тётей Соней. По её словам, он развязывал языки.
   - Так что мы делаем не так? - вновь навис я над нею.
   - Вы - ржа, - насилу выдавила она. - Вы разъедаете мир. Наш мир. Мир, народ, будущее...
   - Чьё будущее? - заглянул в её глаза я.
   - Наше. Будущее советского народа.
   - Какого-какого?
   - Советского.
   - В смысле - нищего? Так мы как раз делаем его богаче.
   - За счёт кого?
   - Не кого, а - чего. За счёт частного предпринимательства. Только безумные фанатики не видят кукурузы, гниющей на полях, яблок - в овощегноилищах и металлолома - на складах. Мы пускаем это в дело, обходя абсурдные законы и рискуя свободой - а стало быть - мы лучшие друзья вас и вашей страны. Да, да, не "номики", а мы - соль этой земли. Неужели вы так слепы, что бы не видеть это!
   - Отцы и деды семдесят лет сражались против этого.
   - Ага, сгноив пол-страны в концлагерях.
   - Это - ложь и популизм!
   - Это - правда! Почти все родичи моих предков сгинули там. Я знала об этом с детства! Ну и как - вам нравится ваша победа? Кругом - дефицит и недостаток всего на свете!
   - Зато у нас есть равенство!
   - А "номики"?
   - Номенклатура необходима, это - элита.
   - Это - элита зажранства и зла! Думаете, они пощадили бы хоть кого-то из нас или вас, стань вы им мешать? А ты? Ты способна хоть кого-то щадить, дочереубийца?
   - Тебя уж точно нельзя щадить, урод!
   - Вы хотели сказать "мутант"? Знаете, я вас прощаю. А как с теми, кто не отмечен врождённым клеймом?
   - Вы все - уроды и враги. Коммунизм не построен исключительно вашими руками!
   - Да? Вы делаете мне честь! Если в вашем поражении есть хоть крошечная моя лепта - значит, я жил не зря!
   Она отшатнулась от меня... как от чумы.
   - Так ты... понимаешь,что творишь?
   - Разумеется! С тринадцати лет - именно тогда я впервые узнал, что таких, как я, сначала садят, а потом - лечат до скончания дней. Позднее, в медбиблиотеке я читал множество таких историй. Они - в спецфондах, но деньги чудеса делают.
   - Жаль,что ты остался жив...
   - Да, жаль. Для вас. Потому, что я - ваша погибель, я - один из немногих, кто ненавидит ваш мир в целом, всю вашу красную мразь с чучелом Ленина во главе, все ваши законы и порядки, все ваши идеи, все ваши мечты. И больше всего на свете я жажду увидеть вас всех на фонарях, гроздьями и за ноги! И, смею заметить, пока этот день не настал, я заражаю этими мыслями всех, кого касаюсь, с кем говорю, трахаюсь, делю пищу, с кем дышу одним воздухом. Я - ваша пандемия, ваша ржа, ваша смерть!
   - Бог не допустит твоего торжества...
   - Бог? Какой? Вы разорили столько церквей, что он вас давно проклял. У вас остался единственный бог - я, Чума! НА КОЛЕНИ!
   Я толкнул её в грудь и она рухнула, как подкошенная. Глаза её почти остановились - действие зелья было в самом разгаре.
   А у меня сорвало крышу. Всерьёз. Я чувствовал как в голове взорвалась Сверхновая, кипящая магма мчится по жилам, ещё немного - и я задышу огнём. И я ненавидел её. Больше, чем кого-либо в жизни - словно всё, вызывавшее мой гнев, клином сошлось на этой даме
   - Молись на имя моё! - закричал я ей прямо в глаза. - И повторяй: "Отныне и навсегда я буду подчинятся воле Задорожних, служить клану словом, делом и помышлением, стану для своей дочери Тамары идеальной матерью, а иначе - перестану быть, не умирая." Прокуси палец и распишись на полу!
   Я даже не удивился, когда она выводила по паркету кровавые каракули. Когда она закончила, я рывком поднял её за плечи.
   - А теперь - вон из "Комнаты 101". Быстро! К обрыву - там тебя встретят!
   Когда она ушла, в окно постучался Лаврентий Павлович.
   - Ну, ты, Чума, даёшь! - только и смог он сказать, когда я его впустил.
   - Хорошо, что я - не ты.
   - Почему?
   - Такое - не для людей.
   - Понял.
   - Выпьешь со мной?
   - Без зелья?
   - Само собою.
   Дёрнули по рюмке рому. В открытом окне показалась косматая рожа Малюты.
   - Всё, оприходовали! - возгласил он. - поживёт месячишку у нас, так сказать - под домашним арестом. А здесь завтра Гришка с женою вселятся (старший, но - бездарный брат Ваньки, "тот самый ассенизатор"). А ты, Чума, сам себя превзошёл! Ну просто этот, из папки романной.
   - Товарищ О'Брайен! - поспешил прихвастнуть эрудицией Лаврентий Павлыч.
- Знал бы ты, чего мне это стоило, - ощерился я. - Налей ещё!
- И мне, и мне! - влазя в окно, прокряхтел Малюта. Я тоже переволновался малёхо.
   Спать мы остались в мамашином доме. Малюта, ввиду солидной комплекции, постелился на лежанке, а мы с Лаврентием расположились в мамашином алькове.
   - Приставать не будешь? - спросил меня Лаврентий.
   - Ещё и как буду! Во сне я ворочаюсь, как волчок и норовлю содрать все одеяла.
   Лавруша облегчённо вздохнул. А вот я, как выяснилось, радовался рано. Под действием рома и напряга я задрых, как сурок, а вот Лаврентий Павлович, в полном соответствии со своим имечком, за ночь начисто отбил мне локтями бока.
   - ...Что делать будем? - спросил меня Ванька на следующий день.
   - Следить и не отпускать! - отвечал я, счищая грязь с сапог, пришедших в небрежение на улице Речной.
   - Надолго?
   - Навсегда или около того.
   - А с Томой?
   - Что - с Томой?
   - Да она опять плачет. И немудрено - считай, мать потеряла.
   - Подарить ей надо что-то... удивительное. Что б просто отрыв башки!
   - А что? Машину, что ли?
   - Не. Она водить не умеет и не хочет - сам ведь слышал.
   - Тогда - что?
   - Погодь, дай каблук полирнуть.
   - Ладно, полируй, принц ты наш драгоценный.
   И тут меня осенило.
   - Эврика, придумал! Подари ей коня!
   - Чего?
   - Ну, лошадь!
   - Зачем?
   - Плохо ты жену знаешь. Она же с детства историей бредит.
   - Точно! А я уж думал - ты его на совет притащить хочешь.
   - Да запросто! Вот только в дверь не пролезет.
   - А жаль, скажи, Чума!
   - Ничего, и без Калигулы обойдёмся.
   За лошадью пришлось предпринять неслабое путешествие, в ходе которого я крепко уяснил, что признаю лишь двух коней: Правого и Левого. Ну и ещё, разве что, два колеса. Но ни с четвероногими, ни с четырёхколёсными у меня не срослось ни тогда, ни впредь.
   А вот Тамарка была в восторге. И когда она вихрем пронеслась верхом от нашей улицы аж до Питера, я видел, какими глазами провожали её простые женевцы. Так обожают коронованных особ. Либо - богинь. А может - ангелов...
   А вечером Петька доставил мне странное послание: плотно скрученный бумажный цилиндр, перевязанный красной лентой. Развернул. Внутри оказалась фотография Колизея, выдранная из какого-то журнала. Пока я недоуменно разглядывал сие диво, вертя его так и этак, мой взгляд упал на ленту. С внутренней стороны её чёрным фломастером было выведено: "Спасибо, Чума!", а дальше - витиеватая Томкина подпись.
   Вот, пожалуй, на сегодня и всё. Приходится, скрепя сердце, возвращаться в действующее время. С вами была Лола Эстебан. До новых странствий!