Чай с Робеспьером - продолжение

[tedronai]

ИСПОВЕДЬ ГРАЖДАНИНА ФУКЬЕ-ТЭНВИЛЯ,

ПРОКУРОРА РЕВОЛЮЦИОННОГО ТРИБУНАЛА,

СОСТОЯВШЕГОСЯ ЗЛОДЕЯ И ЗАКОНЧЕННОГО НЕГОДЯЯ.

…Утро началось прескверно. Проснулся я много позже обычного от тупой боли в голове и осознания того, что и сегодня отдохнуть не удастся. Тридцать подсудимых в день – шутка ли? Конечно, что не сделаешь во благо Революции, но усталость, увы, берёт своё. Уже и заснуть не могу без стакана вина… А вчера – и вовсе мрачные мысли одолели. О том, что террору конца – краю не видно, раньше – лишь аристо, теперь ещё и Жиронда, враги множатся, их сопротивление – всё ожесточённее, пользуясь неразберихой, как грибы после дождя плодятся спекулянты, в провинциях назревают волнения и даже среди своих, собратьев - якобинцев, по слухам, завелись взяточники… От столь беспросветных дум я выпил лишнего. И теперь – закономерная кара. Чашка кофе лишь отчасти привела в чувство. Порылся в шкатулке – лекарства, данные Маратом, кончились. Придётся идти к нему на поклон, сколь это не прискорбно. Ну не люблю я «Друга народа»… А кто, скажите на милость, его любит? Правильно, народ. Который и в глаза-то его не видел. А кто видел, или, не приведи Верховное Существо, беседовал… тот, в общем, как я…

Кляня всё на свете и прежде всего – мигрень, я отправился в Трибунал.

…Сесиль Воланж – это что-то новенькое. Ещё никто так нагло не бросал нам вызов. И дело даже не в её кинжальчиках - не верю я, что она смогла б кого-то ранить А в том, что она назвала Неподкупного тираном прямо в зале суда. Дурной пример. Чрезвычайно дурной. Доселе никто и помыслить не мог, что мы, вожди и творцы Революции, смертны. Смертны иначе, нежели на поле брани, при обстоятельствах героических. Так сказать, смертны житейски… Эта Сесиль, на самом деле, повинна в том, что своим немудрёным поступком сместила нас с Олимпа, лишила ореола божеств, «десакрализировала», как говаривал один мой заумный коллега. И вина эта превыше дюжины самых отъявленных монархистов с пруссаками впридачу. Оттого-то и была столь яростной моя обвинительная речь. Потому и потребовал я невиданных мер – вроде красных рубашек отцеубийц. НИКТО, НИКОГДА И НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ ДОЛЖЕН СОМНЕВАТЬСЯ В НАШЕЙ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТИ! И очень жаль, что даже ближайшие соратники меня не поняли. Что дозволено этому неисправимому идеалисту Адаму Люксу, не может быть дозволено нам, титанам, жрецам власти, творцам нового мира! А меж тем Монтанэ, умнейший Монтанэ вступает в дискуссии из-за какой-то адвокатуры. А Шабо надеется только на любовь народа, забывая, что у такового уже есть штатный Друг. А народ-то и недоволен, народ с лёгкостью поддержал требование адвокатуры… Не любит нас народ. И тебя, Шабо, он вскоре не полюбит. Потому что не в тебе дело. А в ценовом максимуме, в разрухе, в войне. Народ всё ещё невежественен. Народ не понимает и пока не хочет понимать, что максимум – для его же блага, что если сейчас не защитить Революцию – завтра она падёт. И будет по-старому. Даже хуже – аристо отыграются за всё. Но народу нет дела до «завтра». Народ хочет хлеба, мыла и зрелищ – сегодня. А ты, Шабо, подпевая ему, сам того не ведая, это «завтра» рушишь… Разумеется, ничего я не сказал. Ни Шабо, ни Монтанэ. Не время для споров и ссор. Тем паче, что прибыл посланец из Кальвадоса. Я созываю Комитет Национального Спасения.

Посланца зовут Франсуа Клавье. Он прибыл, точнее – бежал из Канн с целью предупредить нас, что там зреет мятеж. Сбежавшие из Парижа жирондисты объединились с недобитыми роялистами и, опираясь на невежественных крестьян, готовят восстание. Предполагается одновременно поход на Париж и бунт в самой столице.

Клавье выглядит помятым и изрядно напуганным, будто за ним гналось стадо носорогов. Монтанэ, похоже, ему не верит, Шабо вновь витийствует, забыв, что здесь Париж, а не Канны, а я размышляю примерно так: если это шпион – зачем в Комитет явился? Настроения народа увидеть? Но тогда его место – на площади. Или – в кабаке. Провокатор? Не похоже… О волнениях в Кальвадосе мы знаем и без него. Беглец? Возможно… Особенно если в прошлом – жирондист, недавно ставший монтаньяром. Теперь власть поменялась, а старые соратники измены не простили… Бежал, значит, «с поля боя», «бывших своих» боится до смерти, нас – тоже, вот и выслуживается. Очень похоже… Особенно укрепился я в своём мнении, когда этот Франсуа предложил нам свои услуги по раскрытию парижского заговора. Он-де сам выдаст себя за заговорщика и будет искать контакты… ну точно – бывший жирондист, своих сдаёт. Ладно, трудись, революция не забудет. Да и я – тоже. Твоё положение очень шатко, Франсуа, тебе нужен покровитель и ты это понимаешь. Вот и покажи, на что способен, а там, глядишь, моим человеком сделаешься. Мне такие как ты нужны, зависимые да покладистые, и чтоб без политдискуссий и без «дружбы с народом», понял! Разумеется, всё это я произнёс мысленно.

Ещё на повестке дня был вопрос об усиленной охране вождей Революции. ПЛОХО! Вчера и мысли б ни у кого не возникло, что Робеспьера или Марата следует охранять. Вот оно, зло, учиненное Сесиль – мы стали БОЯТЬСЯ! Монтанэ издал соответствующий декрет. На этом повестка дня кончилась. Отдых! Да не тут-то было. Внезапно я почувствовал дурноту и вода в стакане окрасилась под цвет крови. Она, это снова она, таинственная болезнь, рождённая переутомлением и мигренью, болезнь, от которой в крови видится земля и небо. Скорее, скорее к Марату за лекарством… Нет, уже не сегодня. Сегодня я буду спать, сладко спать, впервые за многие дни. И никакая кровь мне не помешает!

Проходя по набережной, я видел, как кровью обратились воды Сены. Мне стало не по себе.

Следующим утром я явился в Трибунал рано, бодрый и свежий. Подсудимых, как ни странно, не было. Прочёл «Монитор» (вчера до него не дошли руки, позор!). Пока никто не видит, от души посмеялся над историей бедолаги Дюпланиля и адвокатом по имени Хрен (кажется, я его помню. И если это так – новое имя куда точнее характеризует сего субъекта, нежели старое). Позабавили также новые названия карт (надо раздобыть себе такую колоду). М-да, порой революционное рвение приобретает весьма причудливые формы…

Принял Клавье (пока у него никаких результатов, но он говорит, что старается). Услыхал занимательную дискуссию меж Монтанэ и Люксом (и про себя отметил, что если наш Адам и далее будет столь охоч до политических тем, ему в самом близком будущем грозит дискуссия с Адамом библейским. О том, наверное, кто из них был более неправ). Пришлось также выслушать несколько пламенных речей от Шабо. В последнее время он стал склоняться к «бешеным». Ох и не нравятся мне эти его высказывания о собственности, надо, мол, всё взять и поделить поровну. Надеюсь, народ вовремя поймёт, что это его собственность делить собираются… Скорее для проформы созвал я Комитет (ну интересно, в самом деле, с чего эту у нас нету ни одного на свидание с «зубастой кумушкой»? Царство разума настало, что ли?)

В самый разгар благостных размышлений я услыхал шум и крики, доносящиеся с улицы. И, прошу заметить, крики куда более громкие, чем те, что издаёт хлебнувшая лишнего толпа. Ну просто новое взятие Бастилии, право слово. А несколькими минутами позже в Комитет ворвался солдат, лицо перекошено, глаза навыкате. «Марата убили» - выпалил он.

Наверно, по дороге на улицу Кордельеров мы обогнали ветер. А зря. Потому что помочь нашему бедному Марату могло лишь Высшее Существо. Причем – начиная с того мига, как эта бешеная девка раскроила ему горло. Её уже увели. В комнате остались лишь завывающая жена (пардон, уже вдова) «Друга» Симона Эврар, её сестра Катрин, некий Лоран Ба, час назад – жених Катрин, а ныне, по-видимому - национальный герой, ловко огревший убийцу стулом и доктор весьма потерянного вида. Вдова тотчас же потребовала от меня арестовать доктора и гильотинировать его едва ли не здесь же, над телом мужа. Я, как мог, объяснил ей, что доктор неповинен, ибо сделать ничего не мог, будь он хоть сам Гиппократ. Доктор… Как-то некстати всплыла мысль о таблетках от мигрени. «Ваше имя, гражданин?» - спросил я у него. «Дансени» - ответил тот. Так-так, где-то я о нём слышал… Ага, «Монитор», бальзам молодости и всяческие лекарства. Что ж, зайдем…

Зайти, впрочем, по понятным причинам, не пришлось. Сразу по возвращении - Комитет. Вопрос один – что делать. А если точнее – кто виноват. Убийца (некая Шарлотта Кордэ) ждёт своей участи в Консьержи, но этого, увы, мало. Убит не кто-нибудь, а Друг Народа, а стало быть, главный вопрос – как такое допустили. МЫ - допустили. Я это понял сразу.

Увы – только я. Прочие не уразумели. И вели себя, мягко говоря, странно. Сначала Шабо заявил, что он теперь – новый друг народа, потому что он был другом Друга Народа. В общем, он – друг друга народа. «Кого он «друг - друга»? – вполголоса поинтересовался Монтанэ. Вдова так на него зыркнула – думал – стену взглядом прожжёт. И поделом! Нашли время для зубоскальства!

Но вслед за этим Монтанэ учудил такой номер, что я не поверил своим ушам. Он распорядился арестовать вдову Марата на том основании, что она-де плохо защитила своего мужа! Пока её вели в Консьержи, я наплёл ей, мол - её взяли под охрану для её же блага, мол, Париж полон заговорщиков, которые только и помышляют, как бы её убить и прочее, прочее, прочее. Она, разумеется, не верила, но не это мне было нужно. Меня должен был услышать народ (в данный миг представленный конвоирами, дальше они понесут слух сами). В голове моей вертелась лихорадочная мысль – после идиотского поступка Монтанэ народ может решить, что это мы избавились от их Друга и его жены. И решит избавить нас от голов. Безо всякой гильотины а также суда, заметьте.

По возвращении в Комитет я застал сцену и того хуже (а думал – хуже быть не может). Не иначе устаревший чёрт дернул Шабо вспомнить о вчерашнем «декрете об охране». А никакой охраны при Марате не было…

И тут я понял, что жизнь наша (по крайней мере, моя и Монтанэ), повисла на волоске. И совершенно не важно, кто обвинит нас: Шабо, Робеспьер, вдова Марата, народ, очередной «друг-друга», важно, что не далее как к вечеру мы будем дискутировать с Высшим Существом. А это в мои планы не входило. Нужно срочно найти виновного. Кого?? Ага, начальник полиции! Это он не исполнил декрет! Монтанэ уже самоуправствовал, посамоуправствую и я. Так, вызываем нашего героя Лоран Ба (благо, он ещё здесь), производим его в начальники полиции, даём пару солдат и приказ – арестовать начальника прежнего. После ареста распоряжаемся о его казни (под видом военного трибунала), а Лоран Ба получает ещё один приказ – по прибытии в Консьержи тайно удавить обвинённого. Суд нам не нужен! Как и любая огласка.

Итого я убил трёх зайцев – спас свою голову, нашёл козла отпущения и получил верного человека. Ведь своей головокружительной карьерой Лоран Ба обязан исключительно мне! Как выяснилось позже, я, сам того не ведая, спас от ареста Адама Люкса. Прежнего начальника полиции Лавакери взяли как раз при аресте Адама. М-да, пути Высшего Существа неисповедимы…

Теперь – в Консьержи, освобождать вдову Марата, а заодно поглядеть на эту Шарлотту Кордэ. По дороге мне вновь стало худо – мостовая окрасилась кровью. Не сейчас! Не до этого!

Симона и Катрин жаждут видеть Шарлотту. А при виде её впадают в ярость. И вопрошают всё то же – как могло случиться, что Марата никто не охранял. Я радостно сообщаю им, что виновный схвачен и казнён. Они немного успокаиваются.

Наконец-то к доктору. К счастью, он дома. Но ведёт он себя как сущий разбойник с большой дороги. Пятнадцать тысяч ливров? Я не ослышался? Да это ж грабёж! Да за такое… Увы, ничего не поделать. Денсени – ЕДИНСТВЕННЫЙ врач, имеющий нужные мне лекарства. Прочих с нами нет и обязаны мы в этом всё тому же Другу Народа. Это он спровадил «зубастой кумушке» всех врачей! Вообще-то о покойных принято говорить только хорошее… но не об этом! Да простит меня Высшее Существо, но усопший Друг был завистником, каких свет не видывал! Дай ему волю – он бы перебил всех учёных заодно с писателями. Знаем мы, чьих 260 тысяч голов он домогался! И очень жаль, что эта Шарлотта так ловко его прикончила, как по мне – ему следовало долго истекать кровью, а вокруг – ни одного врача! Ни единого!!! В эту минуту я почти любил Шарлотту Кордэ. И был готов организовать ей побег. Нет, не побег! Она виновна! Виновна в том, что зарезала Марата слишком быстро! Все будут думать, что её казнили за убийство и лишь я буду знать, за что… ах, какая мигрень!!!

Счастливо вырвавшись из жадных объятий медицины, я поспешил в Комитет. И застал там Франсуа. Он утверждал, что нашёл человека, способного выдать ему списки заговорщиков. За соответствующую мзду. Всего каких-то 50 тысяч ливров. Причём – не векселями. Человек, обещавший это, отказался себя назвать. Как бы он не оказался моим доктором. Та же немеряная жадоба… Пришлось дать. Из казны. И ещё 20 тысяч – на личные затраты, лично от меня. Знай руку дающую!

Некая девочка принесла в Комитет листовку. Контрреволюционную. Утверждает, что таковыми оклеен весь город. Я попросил её собрать побольше «этой гадости», нести мне и по возможности проследить, кто их расклеивает. Девчушка радостно согласилась и вскоре принесла целый ворох разнообразнейших карикатур. А также – несколько подозрительных записок, призывающих сдавать серебро на нужды революции и подписанных… Маратом! Вот так-так! Неужто Друг был народу не очень-то другом? Или кто-то под него работает… А девочка ещё несёт. Хорошая девочка. Настоящая якобинка!

По дороге домой я встретил Шабо. Собрав вокруг себя толпу народа, он толкал очередную пламенную речь. Гляжу – и глазам своим не верю. Те же самые люди, что были на процессе Сесиль. Тогда они были почти жирондисты, адвоката требовали, а теперь – после каждого слова нашего «бешеного» радостно орут и лица – просветлённые. Здоровые такие ребята, явные кузнецы. Надо же – перековались… А наш «друг друга» не нравится мне всё больше. Идейно чужд стал. «Бешеные» - не якобинцы, что б они о себе не говорили. Ишь ты, едва ль не армию набирает. Да и Монтанэ не лучше. В дискуссиях погряз, одно слово – «болото». А власть сейчас должна быть немногословной и эффективной, как римская диктатура. Я поймал себя на мысли, что в роли проводника такой власти вижу лишь себя да моих протеже. И никого другого.

Внезапно небо окрасилось в цвет крови. Но меня это не взволновало.

…День суда над Шарлоттой Кордэ. Пришёл пораньше – а суда-то и нет! Город бурлит, все ждут чего-то. Захожу в Комитет, а там в вальяжной позе развалился Адам Люкс, а Шабо с Монтанэ ведут с ним едва ль не куртуазные беседы. «С каких это пор гражданин Люкс стал членом Комитета»? – гневно вопрошаю я. А он, оказывается, задержанный. Его, оказывается, в четвёртый раз арестовывают, на беседу приглашают, то бишь. Развлекаются с ним мои коллеги, понимаете ли? Безобразие!

Пытаюсь найти Франсуа Клавье, но – безуспешно. Его судьба (равно как и судьба списка заговорщиков и 70 тысяч ливров), остаётся неясной.

А меж тем под Трибуналом собрался народ, суда над Шарлоттой требует, едва дверь не ломает. Пришлось начинать. Подкрепившись сидром (коий нам поднесла некая дама из народа), я открыл заседание.

Обстановка мне сразу не понравилась. Уж слишком активно вёл себя народ. Активно – и по-разному. Половина – явные фанатики Шабо. «Бешеные». Давнишние кузнецы – среди них. Другая половина… сам чёрт не разберёт. Едва ль не жирондисты. А Шарлотта… Она вела себя так, будто это не ей умирать, а она нас судит. Сесиль – наивная глупышка по сравнению с ней. Ей бы в театре играть. В античной героической драме. Как жаль, что она не с нами! И как ужасен вред, нанесённый ею! Если слова Сесиль ещё могли сойти за безумие – то хладнокровные обвинения Шарлоты не оставили от нашей «божественности» камня на камне. Я буквально чувствовал, как спадает с нас романтический флер, как мы в глазах народа (или, по крайней мере, в глазах тех, кто не фанатики Шабо), превращаемся в тех, о ком она говорит – В ТИРАНОВ! Надо было срочно что-то предпринимать, сказать нечто веское, значительное, рвущее её колдовство. Но слова не шли в голову. Вместо них поднималась злость. Нет, не Друга Народа убила она – она прямо в зале суда убивала нас. Мне безумно захотелось немедленно прервать это, заставить её замолчать, убить на месте, я попытался сказать слово – но из горла вырвался хрип. А потом мир потускнел и заскользил куда-то вбок. «Доктора!» - успел прошептать я.

Очнулся я у Денсени. Сквозь бред мне слышалось, как какие-то люди торгуются о моей жизни, а врач говорит, что, мол, догадывается, каким лекарством я отравлен. И что лечение очень дорого. «Сколько?» - шепчу я. «50 тысяч ливров, - отвечает он. – И выезд из Франции». «Дам семьдесят! Лечи!».

В теле – безумная слабость. Но разлёживаться некогда. Я возвращаюсь в суд, дорогой думая, что, почти наверняка мои отравители добыли лекарство у этого же самого доктора. Как-никак - единственный живой аптекарь едва ли на весь Париж. Интересно, он догадывался, для чего у него лекарство покупают? И сколько он с них содрал? Немудрено, что он заторопился из Франции – с такими-то деньжищами… Ну да ладно – в конце концов – я обязан ему жизнью. Попутного ветра, разбойник! Жаль, конечно, что теперь я не вытрясу из тебя имена заговорщиков… А впрочем, быть может, они – в том самом списке. Надеюсь, ты успеешь продать его моему Франсуа до отъезда из Франции. Ну неужели ты в силах отказаться от 50 тысяч? Нет, нет, быть такого не может! С такой совершеннейшей жадностью ты непременно послужишь Революции. Я верю в тебя, сквалыга!

А в суде – сплошной разброд и шатание. Они её всё ещё судят, представляете! Судят, не понимая и не желая понять, что каждое слово этой Кордэ вгоняет наш авторитет в гроб. Я пытаюсь вмешаться… но тут появляется Франсуа. У него – сведения ошеломляющие. По его словам, главою заговора является… Монтанэ. Франсуа готов доказать своё утверждение. По его словам, дома у Монтанэ – целый склад контрреволюционной литературы. Взяв с собой Лоран Ба и двоих солдат, я отправляюсь в дом Монтанэ, что бы подтвердить или опровергнуть страшное обвинение.

Пока мы в пути – вихрь мыслей. Монтанэ… Старый соратник… страшно подумать, трудно поверить… и, тем не менее, в свете последних событий слишком похоже на правду. Особенно – история с арестом вдовы Марата. Уж не наш ли Монтанэ чужими руками уходил Друга Народа? Что они не поделили, кроме власти? Скупленное серебро? И теперь, ради сохранения награбленного, он готов предать Революцию? И его склонность к дискуссиям, я бы сказал – жирондистская склонность… Интересно, Монтанэ надеется занять место Робеспьера? Или, открыв ворота Парижа бунтовщикам, желает разделить судьбу доктора Дансени – эмигрант с горой серебра в кармане? Предатели, повсюду - предатели!

Осмотр квартили подтвердил наихудшие ожидания. Потрясая доказательствами, мы ворвались в зал суда. Шабо громогласно назвал Монтанэ предателем и призвал народ схватить его немедленно. Что и была сделано. Даже – с лихвой. Народ убил Монтанэ прямо в зале.

Шабо со сторонниками громко празднует победу над изменником, а мне тошно, так, что и не расскажешь. Потому, что на моих глазах Революция погибала, растерзанная «бешеными». Мне уже безразлична собственная жизнь (я не сомневался, что она скоро оборвётся – от фанатиков Шабо пощады не жди!). Мне было жаль Францию – милую Францию, которую теперь ждёт величайшее насилие – «бешеные» перебьют всех, кто не захочет восторженно поддержать их реформу собственности. Куда там мы с революционным террором – террор только начинается! Шабо толкает очередную речь. А я умираю. Второй раз за день. И во второй раз воскресаю – когда любовница Монтанэ передаёт мне документ, доказывающий, что скупка серебра – дело рук Шабо. Я призываю народ схватить мошенника. Но не всё так просто…

Мои доказательства не произвели на сторонников Шабо ни малейшего впечатления – одурманенный «бешеными» речами народ был готов идти за своим кумиром на что угодно. Начавшись в зале суда, сражение быстро вылилось на улицу. 10 тысяч сторонников Шабо против 20 тысяч наших. Плюс полиция. Но на сторону Шабо перешла часть армии. И грянул бой. Величайший и тяжелейший из боёв Революции. Тяжелейший для нас – ведь мы оказались в меньшинстве. Но оказались мы и непобедимы – яростны, как древние герои, могучи, как боги-олимпийцы. Гигантомахия…

…Я стою на площади перед разрушенным Дворцом Правосудия. Площадь завалена трупами – 8 тысяч погибших. Стены и мостовая – в крови, в крови ноги мои и ладони. Настоящая река крови. Сбылось видение!

Погибли все. Все сколь-нибудь значительные деятели Республики. Не сразу осознал я, едва стоящий на ногах неудавшийся покойник, что де-факто являюсь диктатором Франции. И это окрылило, это оживило – в третий и наиблистательнейший раз! В памяти промелькнула едва ли не вся жизнь: унылое однообразие прошлого, великие заботы нового, события последних дней. Кто б мог подумать, слава и власть превыше всех надежд! И звание спасителя Отечества и творца нового мира, навеки обеспеченное потомками – средь предков. Но сейчас – не время для воспоминаний, пора воплощать власть, ту, о которой мечтал вчера.

…Прежде всего – ядро. Оно должно состоять из немногих преданных, лично обязанных мне людей. Франсуа Клавье и Лоран Ба станут первыми из них, остальные найдутся сами в ближайшие дни, среди этих, сбившихся в кучу, с ужасом глядящих на деяния собственных рук. Вот они – мой народ, все эти солдаты, работяги, горожанки и горожане, чьи-то жёны и мужья, ещё не верящие, что остались живы, ещё не понимающие, что богаты (сбылась мечта покойного Шабо – народ поделит имущество. Имущество твоих сторонников – «бешеных», эй, тебе хорошо видно с неба?). Из этой-то людской груды и выйдут новые вожаки. А я постараюсь придать форму их душам. Как той девочке. Эх, жива ли она? И останется ли жива в грядущем сражении с Жирондой. Заговорщики наверняка попытаются ворваться в истерзанный Париж.

Но вместо девочки я вижу вовсе неожиданную персону. Адам Люкс. Живой! Вот уж воистину, судьба! Надо будет и ему в грядущем правительстве должность определить. Это ж не человек, а какой-то талисман непотопляемости!.. Если он согласится, конечно. Но мы постараемся.

Несомненно, режим надо менять. После боя с Жирондой, разумеется. Вряд ли нам теперь угрожает заговор изнутри – в произошедшем сражении мятежники наверняка поставили на Шабо, надеясь его руками избавится от нас, немного подождать, пока «бешеные» сами возмутят против себя народ - и свергнуть их без особого труда. Не вышло! И ныне большинство заговорщиков, скорее всего – здесь, в кровавой реке. Ты, Монтанэ, хорошо ли видишь их?

После победы – никакого террора. Хватит! Он лишь множил ряды наших врагов. Вместо Трибунала – компактная и эффективная Тайная Полиция. И – поменьше казней. Для дурочек вроде Сесиль – публичный позор, для настоящих смутьянов – тайная расправа, для всех прочих – исправительные работы на благо Отечества. Разрушения велики – трудов хватит на всех.

Погибших героев, вроде Марата, нужно возвести в икону на все века и времена, а из деяний их сделать легендариум. Какими б те деяния взаправду не были… Симона Эврар и ей подобные помогут нашей пропаганде. Но – никакой власти ни им, ни Конвенту. Конвент должен стать не более, чем народным представительством. Власть должна принадлежать Комитету Национального Спасения – и никому другому! Его, впрочем, следует переименовать в Революционный Комитет. Для краткости, ведь править ему придётся долго. До Царства Разума. Я точно знаю, когда оно наступит. Когда мы воспитаем в нашем духе детей, вроде той девочки, когда они подрастут, наполняясь нашими мыслями, когда станут желать того же, что и мы. Тогда мы и подарим им демократическую республику. Но – ни минутой ранее!

Нужно также прекратить всю эту ультрареволюционную вакханалию в «Мониторе», нужна вдумчивая цензура в прессе (чтобы не получить нового Друга Народа), Нужно свалить вину за все промахи на Шабо и Монтанэ. Нужно всемерно способствовать революциям в других странах (тут жирондисты были правы – в окружении монархий нам не выжить), нужно…

…Из толпы, ожидавшей меня, раздался стон раненого. Я обернулся. Сейчас нужно произнести речь, несколько простых и сильных слов, достойных победивших титанов. Ко мне подходит Франсуа Клавье, я поздравляю его с победой, а он… с криком «да здравствует Жиронда!», стреляет мне в грудь.

Падая, я вижу, как входят на площадь войска повстанцев, а народ, только что верный мне, приветствует их.

................Ты думаешь, это всё, гражданин? Читай дальше здесь: http://tedronai-e-m.livejournal.com/46179.html